Pages Menu
Categories Menu

Опубликовано в Наш край

Казна Пугачёва

 

kazna Pugacheva

 

Повстанческий отряд донского казака Емельяна Пугачёва в августе 1773 года насчитывал всего-навсего несколько десятков человек. Для того чтобы поднять и повести за собой казаков Яика, а затем большие массы народа в Оренбургском крае и Поволжье, было мало назваться чудом спасённым императором Петром III. Требовались незаурядный ум, смелость, хорошее знание жизни народа, его бед и чаяний, умение заставить людей поверить в себя.

Пугачёв был талантливым человеком и находил себе сподвижников среди таких же незаурядных личностей: народный поэт Башкирии Салават Юлаев, яицкий казак атаман Иван Зарубин по прозвищу Чика, вожак уральских рабочих Иван Белобородов и даже славная женщина-атаман, рискнувшая стать «императрицей» Устиньей – второй женой Пугачёва.

К сожалению, о последней мы знаем очень мало. Хотя все богатства, которые попадали в пугачёвские сундуки как его доля военных трофеев, несомненно, предназначались для Устиньи – хранительницы императорского дома самозваного Петра III. «Императрица» держала трон в доме казака Ситникова, в Бердской слободе под Оренбургом. О том, что награбленные сокровища Пугачёв направлял туда, узнал в своё время геолог и популяризатор наук екатеринбургский профессор А. А. Малахов. Он проводил разыскания в местном архиве документов, относящихся к пугачёвскому бунту, и нашёл письмо «Петра III» к жене, государыне-императрице Устинье Кузнецовой. Послание заканчивалось такими словами: «При сем послано от двора моего с подателем сего казаком Кузьмою Фофановым сундуков за замками и собственными моими печатями, которые по получению вам не отмыкать и поставить к себе в залы до моего императорского величия прибытия».

Профессор А. А. Малахов, пока был жив, занимался поиском этих сундуков, считая, что до императрицы они не дошли. Опорой для поиска пугачёвских сокровищ служила случайно купленная им старинная малахитовая пластинка. Она якобы представляла собой зашифрованное указание клада… на берегу реки Чусовой, близ Екатеринбурга. Найти пугачёвский клад А. А. Малахов не успел, скоропостижно скончался. Как часто бывает в легендах о кладах, таинственная малахитовая пластинка бесследно пропала после его смерти.

Между прочим, «императрица» Устинья действительно не получила сундуков от супруга. Захваченная царскими войсками в своём тронном дворце, она навечно была сослана в Кексгольм. Такая же участь постигла и первую жену Пугачёва, Софью Дмитриевну, с детьми Трофимом, Аграфеной и Христиной.

История с пропавшими сундуками относится к весне 1774 года, когда Пугачёв потерпел первое крупное поражение в битве с царскими войсками, которая продолжалась около шести часов. Ему пришлось снять осаду Оренбурга и отправиться в Башкирию, в район горных заводов, где повстанческая армия вновь значительно умножила свои ряды.

О битве за Татищеву крепость 22 марта 1774 года Пугачёв так рассказывал, уже находясь в плену, под следствием: «И в такое князя Голицына привел замешательство, что если б выласка моя приготовленная, как прежде приказано было, и в таком случае ударить, то уповаю, чтоб князь Голицын приведен был в великий беспорядок. Но толпа моей конницы оробела и из ворот выбить оную никак не мог. То хотя и долгое время продержалась пальба с обеих сторон, но князь Голицын стал нас побивать».

И сам князь П. М. Голицын, не желая того, высоко отозвался о полководческом мастерстве Пугачёва. В рапорте Военной коллегии он писал: «…не ожидал такой дерзости и распоряжения в таковых непросвещенных людях в военном деле, как есть сии побежденные бунтовщики».

Собрав крупные силы на Урале, Пугачёв в июле 1774 года подошёл к стенам Казани. И тут он действовал весьма разумно и находчиво. Свои пушки подвёз под прикрытие обоза с сеном и соломой. Слабо вооружённый отряд рабочих под видом странников незаметно подобрался по оврагам и низинам к городским укреплениям и напал на них внезапно. Захватив крепостную батарею почти голыми руками, повстанцы повернули стволы пушек в обратную сторону и стали палить вдоль городских улиц.

В этот же момент с другой стороны в Казань ворвалась башкирская конница. Военный гарнизон города едва успел укрыться за стенами старинной крепости, где офицеры сумели навести определённый порядок и встретить наступающую группу пугачёвцев дружными залпами. Осаждённому гарнизону вовремя оказал поддержку полковник И. И. Михельсон, прибывший на Арское поле под Казанью с крупными войсковыми силами.

Из донесения И. И. Михельсона: «Злодеи меня с великим криком и с такою пушечной и ружейною стрельбою картечью встретили, какой я, будучи против разных неприятелей, редко видывал и от сих варваров не ожидал».

В битве с войсками Михельсона пугачёвцы потеряли много людей убитыми и ранеными, им пришлось бросить захваченные пушки и свои, уходить от противника поспешно, чтобы оторваться от преследования. С этой целью Пугачёв увёл уцелевший отряд на правый берег Волги. Любопытная деталь: как ни поспешно отступали повстанцы, они не бросили свой обоз, в котором находились награбленные ценности, в том числе сотни пудов серебра.

На правом берегу Волги в третий и последний раз Пугачёва посетила удача. В его повстанческую армию вновь стали прибывать силы, конные и пешие. Вожак восстания принимал в свой отряд конных воинов, а пешим крестьянам велел организовывать партизанские отряды для ведения борьбы с помещиками, дворянами и царскими войсками на местах. Его соратники призывали идти на Москву.

В конце июля Пугачёв без боя взял Саранск, где вновь добыл пушки, заряды к ним, оружие и порох. Прихватил и девять тысяч рублей медными монетами. Таким же образом он легко обобрал Пензу, затем Саратов, так как отказался от похода на Москву. На то были серьёзные причины. Самозваный император знал, что Екатерина II, успешно завершив войну с Турцией, послала против него целую армию, назначив командующим популярного уже полководца А. В. Суворова.

Как мы видим, решительный поворот войск Пугачёва от московского направления на юг произошёл в июле 1774 года. Сам атаман на следствии так рассказывал об этом: «Когда я ещё шёл к Казани, то просили меня яицкие казаки, чтоб итти на Москву и далее, на что я был согласен. Когда же был под Казанью разбит и перебрался в малом числе толпы через Волгу, то хотя великую толпу и собрал, но к Москве уже итти не разсудил».

Оно и понятно. Ведь Пугачёв прекрасно знал, что у него постоянно «висят на хвосте» крупные силы регулярной армии, воевать с которой его повстанческие отряды были не в состоянии. Поэтому и решил атаман спускаться «на низ», до Яицкого казачьего городка, где перезимовать, вновь набраться сил.

По дороге на юг начали избавляться от обозов, стесняющих маневренность повстанческих сил. Так и родился большой клад пугачёвского серебра на берегу реки Мокши.

25 августа 1774 года войска Пугачёва потерпели окончательное поражение, рассеянные умелыми суворовскими солдатами. Атаман вновь перебрался на левую сторону Волги. Его арестовали на реке Малый Узень старшины яицкого казачества, доставили в Яицкий городок (ныне г. Уральск), где сдали властям. Оттуда под конвоем команды генерал-поручика А. В. Суворова Пугачёва доставили в Симбирск, а затем в Москву, где ждало его пристрастное следствие. Екатерина II не скрывала своего торжества, принимала участие в следствии по делу самозваного Петра III.

Помимо множества чисто политических вопросов следователи задавали Пугачёву и другие, в том числе – куда он девал награбленные сокровища. Особо интересовали лично императрицу серебряные монеты. В одном из писем она требовала выяснить: «…где он её (монету) взял, и кто ему её делал; не раздавал ли он таковых или других фальшивых, делаемых по его приказу монет в народе, и где именно, и кто ему оные делал».

Беспокойство Екатерины II станет понятным, когда мы ознакомимся с записью в следственном деле: «Взятые им в Алаторе серебряники делали медали с портретом государя Петра Первого с старинных медалей. И всех медалей таких больше он не раздавал толпы своим злодеям, как с двадцать. Да в Яике сделана ему серебряная печать, чем печатали ево злодейские указы, с государственным гербом, но кто делал оную, – не помнит. Монет никаких с своей мерскою харею никому нише делать не приказывал, и никому ж оных не давал, а если б он хотел, то б велел наделать и серебряных, и кто шелег (блях) с его мерскою харею делал, – он не знает».

Отсюда можно сделать вывод, что Пугачёв на допросах держался смело, гордо, через месяц истязаний заявил: более он при всяких ужаснейших мучениях, чему он достойным себя считает, ничего открыть не знает.

Таким образом, он не выдал тайн своих кладов, не прояснил, какое именно серебро спрятал в лодке у Мокши. А ведь не исключено, что помимо серебряных монет с портретом Петра I мог сделать Пугачёв хотя бы небольшую партию со своей «мерскою харею».

Вот это была бы по-настоящему бесценная находка!

Суд над Пугачёвым состоялся 30 декабря 1774 года в Тронном зале большого Кремлёвского дворца. Судьи строго выполнили предписание императрицы: «При экзекуции чтоб никакого мучительства отнюдь не было и чтоб не более трёх или четырёх человек».

Приговор гласил: казнить Е. И. Пугачёва и четырёх его соратников – А. П. Перфильева, М. Г. Шигаева, Т. И. Подурова и В. И. Торопова – на Болотной площади в Москве в 11 часов утра в субботу 10 января 1775 года. Екатерина II договорилась с генерал-прокурором Сената князем Вяземским, чтобы тот отдал распоряжение палачу: во изменение традиционного ритуала казни четвертованием отрубить сначала голову Пугачёву, а потом уже руки и ноги.

 

Пугачёвское золото

В начале 1840-х годов два молодых человека, братья Александр и Степан Гусевы, поехали из своего хутора Гусевского в Оренбург и по дороге остановились ночевать в деревне Синегорке. Когда они выпрягли лошадей и зашли в хату, то увидели лежащую на печи сморщенную старушку, слепую. Старушка по говору узнала, что Гусевы мосоли (мосолями называли потомков крепостных заводчика Мосолова), и спросила:

– Вы не из Каноникольского?
– Нет, мы из хутора Гусевского.
– Это на Малом Ику, возле устья речушки Ямашлы?
– Верно! Откуда, бабуся, знаешь?
– Я в молодые годы с Пугачёвым ходила, была у него кухаркой. Когда по дороге на Иргизлу за нами гнались сакмарские казаки, Пугачёв приказал закопать на левом берегу Ямашлы, возле устья, золото. Много ведь золота отнял у бар. Оно, чай, и теперь в земле лежит.
 

Слух о том, что где-то в Синегорке живёт некая Прасковья, столетняя старуха, которая в молодости ходила с Пугачёвым, прошёл по округе давно, поэтому братья отнеслись к рассказу старухи с полным доверием. Вернулись братья Гусевы домой. Старший, Александр Петрович (он был уже женат и не жил в отцовском доме), когда все домашние заснули, пошёл ночью к устью речки Ямашлы и после упорных поисков отыскал там корчагу золота. Перепрятав её в укромное местечко, он не сказал об этом никому ни слова.

Через несколько дней младший брат Степан вспомнил в разговоре с отцом про пугачёвский клад. Отец удивился: «Почему ж сразу не сказал?» Пошли на берег речушки, копали, копали, но ничего не выкопали. А Александр Петрович, забрав себе клад, отделился от отца и стал заниматься лесным промыслом. Сплавлял лес. Купил себе много земли. Две мельницы построил – в Шагрызе и в Кузьминовке. А сына его, старика уже, в 1930 году раскулачили. Многие помнят, сколько золота тогда отняли у этого кулака. Первейший ведь в здешних местах богач был! На пугачёвском кладе нажился.

Легенд о кладах Емельяна Пугачёва бытует, пожалуй, не меньше, чем легенд о разинских кладах. В отличие от последних, клады Пугачёва часто имеют под собой, как кажется, гораздо более реальную почву и, по разным свидетельствам, действительно, где-то, когда-то, кем-то были найдены. Множество кладовых записей и легенд было связано с пугачёвским кладом близ бывшей крепости Рассыпной под Оренбургом, в Диковой балке. По рассказам местных жителей, этот клад был выкопан ещё в середине прошлого столетия: «Здесь у нас, возле Рассыпной, есть балка Дикого. Там беглые и дикие люди скрывались. И вот однажды утром пронеслась молва: «Клад, клад вырыли!» И пошли все смотреть. Здесь была открыта яма. Старики говорили – это, мол, уральцы (то есть уральские казаки) вырыли. У них каким-то родом осталась запись Пугачёва, и они знали, что где зарыто, они приезжали к нам. Здесь в лесу ещё была береза. Под ней много зарыто золота. Но найти её, березу, они не смогли. А тот клад в Диковой балке – факт, при мне был».

Ещё один пугачёвский клад, по рассказам, зарыт на берегу речки Ящурки, впадающей в Урал. По преданию, деньги зарывались в воловьих шкурах, от Ящурки по течению вправо в сторону на 20-30 метров. Этот берег впоследствии намыло или отмыло, а сама речка лет сто назад пересохла. В окрестностях Татищева, в озеро Ванна, разбитые царскими войсками пугачёвцы при отступлении поспешно скатывали бочки с медными и серебряными деньгами. Есть свидетельства, что вскоре, лет через пятнадцать-двадцать, часть этих бочек была обнаружена и извлечена.

А в двадцатых годах XIX столетия, в морозный декабрьский день, к одному из внуков смотрителя Златоустовского завода постучалась вечером старушка нищая, с посохом и мешком на спине.

– Что тебе, бабушка? – окликнули её из окошка.
– Пустите, милые, переночевать, Бога для…
– Заходи.
 

Старушка, которой пошёл уже восьмой десяток, переночевала, но наутро оказалась так ослабевшею, что не могла сдвинуться с печи.

– Да куда ж ты, бабушка, идёшь?
– А вот, милые, так и бреду, пока добрых людей не найду, которые приютят меня.
– Значит, ты безродная?
– Никого, миленькие, нет, ни родной души не осталось.
– И не знаешь, где родилась?
– Я, милые, заводская, с Авзяно-Петровских заводов. Мои-то все померли… Вот я и хожу по чужим людям.
– Коли так, старушка, то оставайся у нас.
– Спасибо вам, болезные, за вашу ласку ко мне!
 

Старушка пожила с полгода и приготовилась умирать. Уже на смертном одре она позвала хозяйку дома и сказала:

– Слушай, Ивановна! Мне жить недолго, день, два… Грешница я была великая… Едва ли простит меня Господь… Ведь я была полюбовницей пугачёвского атамана… Он захватил меня на заводе да силой и увёз с собой… Когда нас разбили на Урале, мы бежали через Сатку. Ехали в кибитке и везли большой сундук… Ночью приехали к реке Ай… Мой-то и говорит мне: «Акулина! Дело нашего «батюшки» обернулось плохо… Этот сундук полон серебра да золота. Давай его зароем здесь». Вытащили мы сундук, нашли на берегу два дуба, вырыли под ним яму топором… положили в неё клад и завалили землёй да каменьями… «Кто из нас останется в живых, – сказал мой-то, – тот и попользуется всем добром»… А место приметное: два дуба здесь и три дуба на том берегу… Потом сели мы на лошадей и переправились вброд… Конец, знамо, был плохой… моего-то убили в драке, а я попала в Оренбург… Так с тех пор и не была у клада… Думала уж с тем и в могилу лечь… Да хочу наградить тебя за любовь ко мне, старухе… А лежит сундук вправо от дороги в тридцати шагах…

Старушка скоро умерла, клад же, если только он был зарыт, продолжает лежать на прежнем месте. Чтобы добыть его, надо было проехать около ста верст, расстояние для того времени, когда по дорогам рыскали беглые крепостные, заводские и ссыльные из Сибири, – огромное, сопряжённое с немалыми опасностями. Кроме того, дорога через Ай менялась много раз, и искателям зарытого сокровища пришлось бы исследовать весь берег на протяжении, может быть, сотни-другой сажен.

Предания о кладе Пугачёва, к которым можно отнестись серьёзно, рассказывают в Пензенской области. Где-то здесь, в каком-то из сёл по дороге от Саранска в Пензу, в избе священника местной церкви якобы гостил отступавший от Саранска Емельян Пугачёв. Отсюда, преследуемый царскими войсками, он двинулся дальше, при этом закопав в землю часть своей казны. Были известны и внешние приметы места захоронения клада, но ещё сто лет назад местность в том месте распахали.

Приведённые рассказы – самые достоверные из многочисленных легенд о пугачёвских кладах. В остальных фигурируют «амбары» и «лодки» с золотом и самоцветными камнями, нечистая сила, светящиеся в темноте лошади и прочие очень увлекательные, но вряд ли правдоподобные сюжеты.

 

 

Источник:
Архипелаг ненайденных сокровищ. Сост. Н. Непомнящий.
Серия «Неведомое, необъяснимое, невероятное».
Путеводитель по кладам СНГ.